рейтинг сайтов 24logru часы на сайт

Форум магии и астрологии Magistar

Объявление

ДЖЕНТРИ - газета прогнозов и предсказаний

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Русская душа

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

28 ноября 1866 года русский поэт, дипломат, публицист консервативного направления и член-корреспондент Санкт-петербургской Академии наук с 1857 года Фёдор Тютчев (1803-1873) написал четверостишие, которое вскоре стало культовым.  Вот эти памятные едва ли не каждому россиянину строки:

«Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать -

В Россию можно только верить».

Справедливости ради надо заметить, что про «загадочную русскую душу» многочисленные байки ходили и до появления на свет четверостишия Тютчева. После написания Фёдором Ивановичем этих легендарных строк мало что изменилось. Вот уже более 200 лет «загадочная русская душа» постоянно присутствует в качестве аргумента в многочисленных исследованиях, посвящённых особенностям развития России. Но в чём же именно заключается эта самая загадочность и таинственность, что это за «enigmatic russian soul»? Задав подобный вопрос, вы можете услышать самые разнообразные ответы, но, как правило, они будут весьма туманными и размытыми, ничего по сути не объясняющими.

Между тем, в СССР ещё в конце 1960-х - начале 1970-х годов группа социологов-энтузиастов попыталась исследовать этот вопрос с научной точки зрения. И, когда к делу подошли профессионалы, выяснились прелюбопытнейшие вещи! Впрочем, обо всём - по порядку.

БАЙКИ ПРО «ЗАГАДКИ РУССКОЙ ДУШИ» И ПОПЫТКИ ОПРЕДЕЛИТЬ СУТЬ ПРЕСЛОВУТОЙ «ЗАГАДОЧНОСТИ»

Российская императрица Екатерина II произнесла в своё время фразу, которая и тогда, в XVIII веке, и сейчас, в начале XXI века, является крайне актуальной: «Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский». Так оно, к сожалению, и есть на самом деле. Мифов и легенд самого сомнительного толка о России и русских запущено колоссальное количество. Некоторые из них имеют вполне невинный характер, и происходят, так сказать, от незнания предмета. От такого рода баек не защищены и другие этносы. Например, известные едва ли не всем понятия «шведский стол», «шведская семья», на самом деле, никакого отношения по своему происхождению собственно к населению Швеции не имели и не имеют.

Но есть байки и мифы, происходящие не по причине малой информированности. Легенда о «загадочной русской душе» относится именно к этой категории заблуждений. Причём, заблуждений весьма устойчивых. Так что представляет собой «загадочная русская душа», и как появилось на свет это столь популярное уже не первое столетие определение?

Без особого труда в российской части Интернета можно найти определение, согласно которому процитированное выше четверостишие Фёдора Тютчева - это: «Одна из характеристик российского государства и менталитета русских, акцентирующая определённую иррациональность поведения. Элемент литературного образа "загадочной русской души", носящего романтический характер, в отличие от негативного, например, у Бисмарка: "Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью"».

«ЗАГАДОЧНАЯ РУССКАЯ ДУША»: ИСТОРИЯ ВОПРОСА

Российский культуролог, историк и переводчик (в том числе - с польского; перевёл на русский язык, в частности, многие произведения Станислава Лема) Константин Душенко (родился в 1946 году) о дате вброса в массовое сознанием понятия «загадочная русская душа» в апрельском номере журнала «Читаем вместе» (2008 г.) пишет следующее: «О загадочной русской душе массовый советский читатель узнал весной 1927 года, когда страна переживала очередную "военную тревогу", а лозунгом дня был "Наш ответ Чемберлену!". Одним из таких ответов стал фельетон Алексея Толстого "Англичане, когда они любезны", напечатанный в "Огоньке". Толстой вспоминал [о событиях Первой мировой войны - Consp.]:

"Когда после отхода из Польши русские войска снова были брошены в наступление на обледенелые высоты Эрзерума, когда правительство и либеральная русская печать в сотый раз заявили о своей верности союзникам и готовности драться до последней капли мужицкой крови, когда под Ипром немцы выпустили хлор и пропахали весь английский фронт тяжёлыми снарядами, - тогда англичане стали говорить, что, в сущности, всегда любили русский народ и восхищались им и что русская душа - это особенная душа, загадочная и мистическая, и англичанам именно этой души и не хватало для полноты бытия. (...)

Патриоты обрадовались ужасно. И от ужасной радости, когда человек не знает, что ему ещё выкинуть, -  ударились в мистику. Оказалось, - по их словам, - что русский крестьянин со своей загадочной душой является как бы женской частью европейской цивилизации: призван к восприятию семени европейской цивилизации, и что он это сознает (метафизически) слепым женственным инстинктом и потому слепо и беззаветно будет умирать в боях за своё мужское начало, то есть за союзников".

Версия А.Н.Толстого очень близка к истине, хотя кое-что "красный граф" подправил. Действительно, как раз в 1916 году в Лондоне вышел сборник статей английских и русских авторов "Душа России", и весьма вероятно, что о "загадочной русской душе" первыми заговорили англичане. Но случилось это задолго до мировой войны - в годы, когда Россия считалась чуть ли не главным врагом Британии.

3 мая 1902 года в лондонском "Субботнем обозрении" появился очерк Артура Саймонса "Русская душа: Горький и Толстой". Горьковский роман "Фома Гордеев" английский критик назвал "хаотичной, но любопытной книгой", которую стоит прочесть хотя бы ради того, "чтобы узнать что-то ещё о загадочной русской душе". Так что, впредь до обнаружения другого метрического свидетельства, день рождения загадочной русской души можно праздновать 3 мая.

До этого русская душа мало интересовала Европу. Замечена она была лишь к концу XIX века, благодаря переводам романов Тургенева, Толстого и, разумеется, Достоевского. "«Русская душа - загадка». Это сказал ни кто иной, как Достоевский", - уверял один немецкий автор в 1919 году. Так он перевёл слова князя Мышкина: "Чужая душа потёмки, и русская душа потёмки; для многих потёмки"».

Несколько иной точки зрения придерживается Владимир Мединский, депутат Государственной Думы РФ V-го созыва, профессор МГИМО Министерства иностранных дел РФ, доктор политических наук. Владимир Мединский (родился в 1970 году) в последние годы выпустил серию книг, объединённых в серию «Мифы о России».

В одной из книг этой серии («О русском воровстве, особом пути и долготерпении», вышла в издательстве «ОЛМА Медиа Групп» в 2009 году) Владимир Мединский рассказывает о происхождении явления «загадочной русской души». Мединский полагает, что первое упоминание о ЗРД относится к самому началу XVIII века. Он пишет о том, что первым про загадки и тайны русской души упомянул немецкий философ, математик, физик, изобретатель, языковед, историк, юрист, дипломат и астролог Готфрид Лейбниц (Gottfried Wilhelm von Leibniz; 1646-1716) в своей книге «Новые опыты о человеческом разуме» (закончена в 1704 году, впервые опубликована в 1765 году).

Мединский ссылается на первое издание этой работы Лейбница на русском языке, вышедшее в СССР в 1936 году, и добавляет, что Лейбниц «про загадочных русских, идущих каким-то своим, непостижимым путём, неоднократно говорил "под запись" и совершенно официально».

Готфрид Лейбниц, как известно из его биографических данных, в своё время был активно связан с Россией и проводил исследования, пытаясь выявить генеалогические корни императорской династии Романовых. О причинах теоретических построений гениального немецкого учёного относительно ЗРД Мединский пишет следующее: «Лейбниц в числе самых первых стал не изучать, а "научно" придумывать Россию. Идей у него было много, и большой теоретик часто создавал схемы того, как должно было быть устроено Мироздание. О России он тоже много чего придумал: дикая страна, которая чужда просвещению, но царь которой просвещения хочет. Россия должна проиграть Северную войну, стать колонией Швеции, и под руководством Петра начать просвещаться, Пётр должен создать в России регулярное государство [...]. Русские не легли в его замечательную схему: выиграли Северную войну, не захотели стать вассалами Швеции и не создали регулярного государства. За что и сделались непостижимым народом, а Россия была объявлена идущей "особым путём".

+1

2

Потом это повторялось много раз. Из Европы в Россию приходило много разнообразных идей. Но все эти идущие из Европы идеи мы постепенно переварили, а частью превратили в собственные. Каждая подобная идея - регулярного государства, просвещения, классицизма, сентиментализма, романтизма, анархизма, коммунизма, либерализма, политической корректности, европейского дома - это свой особый миф о том, какой Россия непременно "должна быть".

Чем дальше, тем больше становилось оснований рассказывать о непостижимости русских. Ведь мы не соответствовали ни одному из мифов, которые о нас напридумывали. И, как ни парадоксально, ни одному мифу, который придумали мы сами».

Про Лейбница, кроме того, известно, что о русских он отзывался достаточно пренебрежительно, называя их «крещёными медведями», о чём, к примеру, упоминает российский философ и искусствовед Карл Кантор (1922-2008) в сборнике научных статей, который вышел под его редакцией и назывался «Кентавр перед сфинксом: Германо-российские диалоги» (М.: Апрель-85, 1995).

На тему ЗРД, как я уже говорил выше, к настоящему моменту написано немалое количество исследований самого разного толка и уровня, в чём можно наглядно убедиться из приведённых выше цитат. Из этих же цитат можно сделать вывод, что «загадочность русской души» - это явление во многом искусственное, придуманное специально. Очевидно и то, что, пытаясь определить природу ЗРД, многочисленные авторы используют, в основном, эмоциональные, экспрессивно-оценочные, но не научные определения.

Но если дело обстоит таким образом, то, скорее всего, «загадочность» и «таинственность» (в эмоционально-мифологическом аспекте) может присутствовать и в оценках национального характера других народов. А это, в свою очередь, обязательно должно быть отражено в неких достаточно известных текстах.

В сочинении Фридриха Ницше (Friedrich Wilhelm Nietzsche; 1844-1900) «По ту сторону добра и зла» (1886 г.) есть определение особенностей немецкого национального характера, практически идентичное особенностям характера русского. У Ницше (отдел восьмой, глава 244) читаем следующее: «В немецкой душе есть ходы и переходы, в ней есть пещеры, тайники и подземелья; в её беспорядке много прелестного и таинственного [...]. Иностранцев изумляют и привлекают те загадки, которые задаёт им противоречивая в своей основе природа немецкой души». Замените слово «немецкая» на «русская» - и вы легко сможете убедить собеседника в том, что Ницше писал эти строки именно о русских.

Таким образом, очевидно, что в изучении явления, именуемого «загадочной русской душой», преобладал и преобладает эмоциональный, но не системный научный подход. Подобный подход, между тем, вполне можно применить к исследованию вопроса о том, что же представляет собой русский национальный характер.

ЧТО ВКЛЮЧАЕТ В СЕБЯ ПОНЯТИЕ «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР»?

В самом деле, что же, в принципе, можно считать «национальным характером»? Если говорить сугубо научным языком, можно получить следующее определение. Национальный характер - это «"общество внутри нас", существующее в виде однотипных для людей одной и той же культуры реакций на привычные ситуации в форме чувств и состояний. Это и есть наш национальный характер. Он есть часть нашей личности [...].

В основе национального или - точнее - этнического характера лежит некоторый набор предметов или идей, которые в сознании каждого носителя определённой культуры связаны с интенсивно окрашенной гаммой чувств или эмоций. Появление в сознании любого из этих предметов приводит в движение всю связанную с ним гамму чувств, что, в свою очередь, является импульсом к более или менее типичному действию. Вот эту единицу "принципиального знаменателя личности", состоящую из цепочки "предмет - действие", мы впредь и будем подразумевать под понятием "социальный архетип"».

Вышеприведённое определение взято из книги Валентины Чесноковой (подписывая книгу, Валентина Фёдоровна использовала псевдоним «Ксения Касьянова») «О русском национальном характере» (М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2003). Из этого исследования мы легко делаем основополагающий вывод: для национального характера (социального архетипа) базисом является культура. Причём, культура не только в привычном для нас понимании: наука, искусство, образование и пр. В определение «культура» вкладывается более широкий спектр понятий, а именно:

- то, как люди, относящиеся в одной нации, взаимодействуют между собой;

- то, как люди, относящиеся к одной нации, взаимодействуют с представителями иных этносов;

-  то, как люди, относящиеся к одной нации, проявляют себя в привычных для них ситуациях;

- то, как люди, относящиеся к одной нации, проявляют себя в нестандартных, непривычных для них ситуациях.

В этом фундаменте национального характера заложены базовые ценности. Об этих ценностях Валентина Чеснокова пишет так: «В настоящее время ценности исследуются в социальных науках в основном методом опроса. По-видимому, какие-то ценностные ориентации можно уловить таким образом. Но относительно тех, которые представляют собой матрицу и "знаменатель личности", метод опроса оказывается бессильным по той простой причине, что он предполагает контакт исследователя с исследуемым в вербальной сфере, а бессознательные структуры социальных архетипов находятся в основном за пределами этой сферы.

Но если бы они были просто невербальны, то было бы проще. Беда в том, что они к тому же "завалены" в нас "ворохами" словесно усвоенных концепций. Это - в полном смысле "чужие" слова и мысли, но они часто нами используются для выражения самых настоящих, подлинных чувств.

Особенно разительно это бывает, когда какой-нибудь простой человек, не занимающийся специально интеллектуальными изысканиями, пытается выразить возникшие в нём моральные чувства: он либо выталкивает из себя какие-то совершенно разорванные фразы и обрывки мыслей, либо вдруг взрывается фейерверком самых "густопопсовых" газетных штампов, от которых у всех просто "уши вянут".

И в тоже время понимаешь, слушая его, что в глубине сознания этого человека штампы привязаны к чему-то очень важному. Но они этого важного не выражают, они его обозначают, и при том - весьма условным способом. Логическая связь между всеми  этими штампами крайне слаба, а то и просто отсутствует потому, что они имеют тенденцию располагаться не в зависимости друг от друга, а в соответствии с "силовым полем" ценностных ориентаций. Но выявить через них это поле - задача трудноразрешимая».

Попытка выявить эти самые «ценностные ориентации», составляющие суть национального характера русских, и была впервые предпринята советскими учёными в 1970-х годах с использованием Миннесотского многофакторного личностного опросника  (Minnesota Multiphasic Personality Inventory; MMPI), который был разработан в 1940 году С. Хатуэем и Дж. Мак-Кинли.

0

3

РАЗРАБОТКИ УЧЁНЫХ США В ОБЛАСТИ ПСИХОДИАГНОСТИКИ И ИХ ПРИМЕНЕНИЕ В СССР

Иногда приходится слышать и читать, что MMPI был разработан для диагностики психических заболеваний, но на самом деле миннесотский личностный опросник первоначально использовался в качестве методики для профессионального отбора кандидатов в военно-воздушные силы США. И понятно, почему: подготовка лётчика-профессионала требует времени и стоит недёшево, тем более - в условиях военного времени. Именно поэтому американцы, подойдя к делу с привычной для них дотошностью, и решили разработать надёжный тест, который позволял бы ещё на начальном этапе отбирать в военно-воздушный флот соискателей, без каких-либо оговорок подходящих для службы в ВВС.

Позднее, после окончания войны, MMPI стал использоваться в клинической диагностике, где показал отличные результаты, а также в других областях, в частности - в социальной психологии. Сегодня Миннесотский личностный опросник является одним из самых надёжных и общепризнанных тестов, и - в этом исследователи видят его большое достоинство - продолжает совершенствоваться и дорабатываться с помощью многочисленных дополнительных шкал.

В СССР тест MMPI впервые был переведён на русский язык в 1965-1967 годах. Работы по переводу и адаптации теста к отечественным реалиям шли параллельно в Москве и Ленинграде. Москвичи пошли по линии устранения трудно переводимых вопросов, которые работали в основном на дополнительные шкалы теста, и стремились приспособить тест в основном для клинической диагностики. Что, конечно же, сказалось на эффективности диагностики с помощью MMPI в целом.

Ленинградцы пошли по иному пути: они пытались адаптировать полный вариант опросника, для чего сделали ряд последовательно улучшающихся вариантов перевода. И в этом виде результаты, полученные с помощью «ленинградского варианта» MMPI на дополнительных шкалах, вполне можно было сравнивать с американскими данными.

«Первоначально существовала страшная оппозиция применению теста, - пишет Валентина Чеснокова. - Его поносили за буржуазный, математизированный, формальный подход к личности, недопустимый в социалистическом обществе. Эта тенденция сохранилась ещё с 30-х годов, когда громили тестовые методики, созданные для профессионального отбора. Однако в настоящее время эта оппозиция сильно смягчилась, научное общественное мнение в целом примирилось с фактом существования тестов, хотя наши классические психологи и психиатры до сих пор крайне болезненно реагируют на всё, связанное с тестами. Зато в научных кругах существует большое любопытство к ним, и тесты сейчас распространяются с огромной быстротой. Правда, выработаны типичные способы маскировки. Тесты везде называются "клиническими" (хотя используются большей частью именно как личностные»)...».

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР: ВЫВОДЫ ГЮСТАВА ЛЕБОНА

Основу ментальности той или иной нации, как уже было сказано ранее, составляет социальный архетип, или - характер народа. Национальный характер - это устойчивый, повторяющийся набор черт личности, свойственный представителям каждого определённого этноса.

Об этом подробно писал ещё в конце XIX века французский психолог, социолог, антрополог, историк, основатель социальной психологии Гюстав Лебон (Gustave Le Bon; 1841-1931). В своих книгах «Законы психологической эволюции народов» («Les lois psychologiques de l'evolution des peuples», 1894) и «Психология толпы» («La psychologie des foules», 1895) он, пожалуй, одним из первых чётко зафиксировал то, что ещё и сегодня представляется для многих далеко не очевидным фактом. А именно: характер народа (или же - его психический склад) меняется крайне медленно.

Необходимо заметить, что два этих фундаментальных труда Лебона в своё время внимательно изучали Ленин, Гитлер, Муссолини, Сталин, а многие  заложенные в них принципы и выводы уже не первое десятилетие с успехом используются в рекламных и политических технологиях. К каким же выводам пришёл знаменитый французский учёный?

Характер власти, форма правления, государственные и общественные институты, законы и уложения, искусство и науки - даже в течение жизни одного  поколения народа всё это может быть изменено очень быстро, резко и кардинально. Но - и это кажется на первый взгляд парадоксальным! - внешние изменения являются проявлением всё того же постоянного национального характера, который меняется несопоставимо медленнее внешне видимых «модернизаций».
О причинах того, что именно характер является определяющим фактором в психологической эволюции народов, Лебон пишет следующее: «Исследуя один за другим различные факторы, способные действовать на психический склад народов, мы можем всегда констатировать, что они действуют на побочные и непостоянные стороны характера, но нисколько не задевают его основных черт, или задевают их лишь путём очень медленных наследственных накоплений [...].

Характер образуется сочетанием в различной пропорции различных элементов, которые психологи обозначают ныне именем чувств. Из тех, которые играют наиболее важную роль, следует главным образом отметить: настойчивость, энергию, способность владеть собой - способности, проистекающие из воли. Мы упомянем также среди основных элементов характера нравственность, хотя она - синтез довольно сложных чувств.

Это последнее слово мы берём в смысле наследственного уважения к правилам, на которых покоится существование общества. Иметь нравственность для народа - значит, иметь известные твёрдые правила поведения и не отступать от них [...]. Дочь характера, но ничуть не ума, она может считаться прочно установленной только тогда, когда стала наследственной и, следовательно, бессознательной [...].

Умственные качества могут легко изменяться под влиянием воспитания; качества характера почти совершенно ускользают от его действия [...]. Открытия ума передаются легко от одного народа к другому. Качества характера не могут передаваться [...]. Преимущества или недостатки характера составляют исключительное достояние каждого народа. Это - неизменный утёс, в который волна должна биться изо дня в день в течение веков, чтобы обточить только его контуры [...].

Характер народа, но не его ум определяет его развитие в истории [...]. Влияние характера - самый могущественный фактор в жизни народов, между тем как влияние ума в действительно очень слабо [...]. Чрезвычайная слабость работ профессиональных психологов и их ничтожный практический интерес зависят главным образом от того, что они посвящают себя исключительно изучению ума и оставляют почти совершенно в стороне изучение характера».

Проводя сравнительный анализ народов, населяющих страны Южной Америки и США, Гюстав Лебон задавался очевидным вопросом: почему происходит так, что, имея, в принципе, более чем схожие природные условия для жизни и деятельности, народы в этих странах живут столь различно? Ответ, по мнению Лебона, как раз и кроется в особенностях национального характера англосаксов: «Имеют ли англичане во главе себя монарха, как в Англии, или президента, как в Соединённых Штатах, их образ правления будет всегда иметь те же основные черты: деятельность государства будет доведена до минимума, деятельность же частных лиц - до максимума, что составляет полную противоположность латинскому идеалу. Порты, каналы, железные дороги, учебные заведения будут всегда создаваться и поддерживаться личной инициативой, но - никогда не инициативой государства.

Ни революции, ни конституции, ни деспоты не могут давать какому-нибудь народу тех качеств характера, какими он не обладает, или отнять у него имеющиеся качества, из которых проистекают его учреждения. Не раз повторялась та мысль, что каждый народ имеет ту форму правления, которую он заслуживает. Трудно допустить, чтобы он мог иметь другую».

ВЫСТРЕЛ ИЗ ПРОШЛОГО. КТО ТАКИЕ РУССКИЕ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ MMPI?

Очевидно, что особенности национального характера обязательно должны учитываться руководством государства в своей повседневной деятельности. Сегодня в России мы, к сожалению, видим несколько иную картину. Органы законодательной и исполнительной власти (на федеральном и региональном уровнях), представительные и исполнительные органы местного самоуправления зачастую принимают важнейшие, принципиальнейшие решения не на основе математической обработки данных, полученных с помощью статистики и социологии, а, в лучшем случае, на основании предложений экспертов. Но эксперты - тоже люди. И они тоже могут знать далеко не всё, они тоже могут ошибаться.

Владимир Солоухин в своих размышлениях на развалинах Оптиной пустыни «Время собирать камни» (текст впервые был опубликован в журнале «Москва», № 2, 1980 г.) писал: «На Востоке есть поговорка: "Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки"». То, как именно в последнее двадцатилетие в России проводились многочисленные реформы, очень хорошо демонстрирует незнание многими, если не большинством из власть предержащих, истории своей страны, своего народа, стремление эту историю (в том числе - и относительно недавнюю) подкорректировать в интересах текущего «политического момента». Всё это вполне естественно приводит к тому, что из событий прошлого не усваиваются те уроки, которые история может преподать, чтобы в настоящем и будущем не повторять элементарных ошибок.

Небольшой пример. На бытовом уровне сейчас часто приходится слышать от людей, уставших от глупостей и «реформ» российских властей, примерно такую мысль: пусть бы Россию оккупировали американцы (немцы, китайцы, японцы - возможны разные варианты), глядишь, тогда порядка больше было бы, и жизнь была бы устроена нормально. Но это - не ново.

Замечательный русский учёный-правовед, лингвист, литературовед и публицист Сергей Завадский (1871-1935) вскоре после эмиграции в 1921 году из Советской России опубликовал свои мемуары «На великом изломе. Отчёт гражданина о пережитом в 1916-1917 годах» (в наше время они были переизданы в 22-томном «Архиве русской революции», Т. XI. - М.: Терра-Политиздат, 1991).

Летом 1917 года Сергей Владиславович разговорился с одним мужиком на украинском хуторе: «Иван спокойно и с полным убеждением заявил, что ему решительно всё равно быть русским (он сказал "русским", а не "украинцем") или немцем: дадут ему больше земли немцы, так он и будет немцем [...]. И я почувствовал, что это не циничное "ubi bene, ibi patria" (латинская поговорка: "где хорошо, там и родина" - Consp.), а наивность человека, ещё не осознавшего своей национальности. Я понял, что так ощущают (не рассуждают, а именно ощущают) почти все вокруг Ивана, и что поэтому никакой связи между "господами" и "мужиками" нет и быть не может».

0

4

Польский психиатр Антон Кемпиньски (Antoni Kępiński; 1918-1972), описывая эпилептоида, предупреждает, что он "характеризуется некоторыми чертами, проявляющимися иногда при эпилепсии, и отсюда - его название, но он не всегда связан с эпилепсией. Сама эпилепсия тоже не всегда даёт изменения личности, описываемые как эпилептоидные". В общем, эпилептоид - это не заболевание, а так называемый акцентуированный тип личности».

Мнение Валентины Чесноковой таково: русские - не есть эпилептоиды в чистом виде, а, так сказать, «окультуренные» эпилептоиды. Русский национальный архетип является продуктом длительного воздействия природы и культуры. В этом процессе культура противостоит генотипу, стремясь не отражать и не закреплять его, а приспосабливать к среде, к окружению, обрабатывая и «культивируя» его. Можно сказать и так: задача генотипа - создавать трудности, задача культуры - их преодолевать.

В таком постоянном взаимодействии-противостоянии генотип и культура выработали на протяжении многих веков (а, возможно, и тысячелетий) устойчивые модели поведенческих комплексов и систем установок, применимых каждым отдельным представителем русской нации для множества сходных ситуаций. Всё это можно называть термином, который выше уже употреблялся - социальный архетип. Он и представляет собой внешние, легко фиксируемые со стороны проявления типичных свойств русского характера.

ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА

Психологические тесты MMPI, проведённые более 30 лет назад в СССР, как уже было сказано, выявили в русском этническом генотипе явно выраженную эпилептоидную компоненту. Она, по мнению Валентины Чесноковой, определяет основные качества русского национального характера, который, в свою очередь, характеризуется наличием ряда составляющих.

1.

Некоторая замедленность и вязкость мышления, и, как следствие - довольно высокая (до определённого предела) неотзывчивость на внешние стимулы и раздражения.

Это особенность русского национального характера вызывает трудность при переходе от одного вида поведения к другому, от одного психологического состояния - к другому. Эта трудность преодолевается культурой за счёт развития склонности русского человека к бытовому ритуализму. С практической точки зрения эта обрядность, не имеющая никакого мистического значения, позволяет «спускать на тормозах» целый ряд повторяющихся, однообразных, но непроблемных в жизни ситуаций, экономя, тем самым, силы для разрешения ситуаций проблемных.

Необходимость и привычность ритуалов в обыденной жизни, разумеется, варьируется в зависимости от возраста и состояния человека, но всегда оставляет заметный след в нашей жизни. В ситуациях, когда выработать и установить такие ритуальные «автоматизмы» не удаётся (например, из-за разнообразия ситуации, быстрой изменчивости окружения), замечает Валентина Чеснокова, русский человек быстрее устаёт и начинает чувствовать неудобство.

Это, с одной стороны, способствует развитию склонности к индивидуализму, а с другой стороны - последовательности и упорства в достижении цели.

Неотзывчивость на внешние стимулы и раздражения связана с тем, что поведение русских, которые являются эпилептоидами, отличается цикличностью. Сравнивая данные теста MMPI, полученные в США и Л.Н. Собчик в СССР, Валентина Чеснокова замечает, что цикличность в поведении свойственна и американцам, но у русских это проявляется ещё заметнее. Это дало Чесноковой основания для вывода, что русские являются усиленными циклоидами. И в спокойные периоды они склонны, в отличие от американцев, к более сильной депрессии.

«В спокойные периоды, - пишет Валентина Чеснокова, - эпилептоид всегда переживает лёгкую депрессию. Его сверхактивность выражается в эмоциональном взрыве, в "необузданном нраве", который в нём в этот момент проявляется; депрессия же характеризуется "апатией", некоторой вялостью, пониженностью настроения и психомоторной сферы.»

Эта особенность, по мнению Валентины Чесноковой, обусловлена следующим: когда «местные» нервные регулирующие механизмы не справляются и процесс «растормаживания» нарушает общее равновесие организма, он включает древние механизмы, которые посредством выработки специальных химических веществ осуществляют общее, глобальное торможение. Это приводит к подавлению не только моторики (то есть - сферы, «отвечающей» за движение), но и психофизиологической и даже чисто психической сферы. На уровне последней депрессия выражается в обесценивании потребностей, в том числе - и повседневных. Торможение распространяется также на интеллектуальную сферу, подавляя её активность и инициативу. Но как эта особенность русского национального характера проявляется на практике?

Приведу большую цитату из работы Валентины Чесноковой, в которой очень хорошо описаны проявления цикла, в котором эпилептоид заторможен, неотзывчив на внешние стимулы и раздражения: «Находясь в периоде такого торможения, человек просыпается утром и чувствует, что ему ничего не хочется, - не хочется вставать, куда-то идти, что-то делать. Ему тяжело поднять своё тело, напрягать ум, что-то предпринимать, что-то решать. Единственное его желание - чтобы его оставили в покое. Он с удовольствием оказался бы где-нибудь на краю света, "в уединённом домике, в лесу или в горах", подальше от всей этой беготни, шума, волнений. Всё его раздражает, всё кажется ненужным, бессмысленным, излишним. В таком состоянии есть три средства, способных возвратить эпилептоида к деятельности: непосредственная опасность для жизни, чувство долга и... ритуалы.

Поскольку непосредственная опасность для жизни - явление не очень частое в нашем цивилизованном мире, то остаются, следовательно, чувство долга и ритуалы. Чувство долга даёт первый импульс: эпилептоид с отвращением поднимается и вяло тащится на кухню. Теперь важно, чтобы чайник стоял на обычном месте. Если он там стоит (а у хорошего эпилептоида он всегда стоит так, чтобы не делать лишних движений), он одной рукой привычно суёт его под кран, а другой в это время, не глядя, нащупывает на полке спички. Бухнув чайник на огонь, он со вздохом отправляется в ванную.

Он совершает очень немного движений, и они требуют от него совсем немного умственных и психических усилий, поскольку последовательность их выполняется автоматически, вещи как бы сами "лезут в руки", расставленные с вечера по "своим местам". И если дети не рассыпали зубной порошок, ЖЭК с вечера не отключил воду и не случилось никакого другого стихийного бедствия, то за вторым стаканом чая эпилептоид приходит к мысли, что жить, в общем-то, можно, что жизнь не так несносна, тяжела и бессмысленна, как показалось ему в момент пробуждения. Привычки-ритуалы выполнили свою функцию: они "раскачали" эпилептоида, находящегося в депрессии, мягко включили его в обычные повседневные структуры деятельности.

Он ещё и на работе будет раздражаться по мелким поводам: что папки в шкафу стоят не на обычных местах, что кто-то утащил отточенный с вечера карандаш и т.д., но он уже вполне в рабочей форме. Он может и предпринимать что-то, и решать, и даже проявлять инициативу и изобретательность - но только в той сфере, которая на данном этапе выделена им как "проблемная". Все остальные сферы он "спускает на автоматизмах". И здесь вы совершенно напрасно будете ему доказывать, что то-то и то-то гораздо эффективнее делать совсем иным способом. Он вас выслушает, согласится, даже, может быть, восхитится, но воспользоваться новым методом откажется: "Да ладно, - скажет, - я уж так привык". И будет совершенно прав. Привычки-ритуалы экономят ему силы, в которых он в период депрессии остро нуждается [...].

Любопытно отметить при этом, что в период вялости и апатии эпилептоид ворчит, раздражается, но чрезвычайно мало жалуется на здоровье, что является одним из признаков классической депрессии.».

Сравнивая данные теста MMPI, полученные в США и в СССР, Валентина Чеснокова делает интересный вывод: при всём описанном выше состоянии, явно характеризующем замедленность и инерционность, эпилептоид в тесте MMPI совсем не проявляется на шкале ригидности, набирая по ней те же пять с небольшим баллов, что и американцы.

Ригидность, как известно, - это страх перед изменениями, боязнь, что ты не сможешь к ним приспособиться. Русский человек в период заторможенности, неотзывчивости, депрессии инерционен, не склонен к изменениям, предпочитает привычные ситуации, но не потому, что он боится нового или не может приспособиться к изменениям. Он всего-навсего не хочет этого нового, потому что ему трудно фиксировать своё внимание сразу на многом. Но если это необходимо, если в этом есть смысл, русский эпилептоид вполне способен вводить и даже внедрять новое, может сам изобретать.

0

5

В этом, по мнению Валентины Чесноковой, и заключается корень отличий ригидности от ритуализма. Если, как уже было сказано, ригидность подразумевает страх перед изменениями, то ритуализм сам по себе такого страха не вызывает. Страх может вызываться ритуализмом, а может и не вызываться. Страх у эпилептоида вообще может вызываться иными причинами.

«Психологи, антропологи и другие учёные, изучающие культуру и личность, - пишет Валентина Чеснокова, - почти всегда предполагают в ритуализме ригидность и отсутствие творческих способностей [...]. Мы - ритуалисты не ригидные. Мы - ритуалисты по выбору, мы умеем манипулировать своими ритуалами, перемещая их из одной сферы в другую или вообще отказываясь от них на время, а потом вновь возвращаясь к ним.

Это показывает, что ритуалы для нас - не внешние ограничения, наложенные культурой на индивида, а инструмент, средство, своеобразный способ упорядочения (а, следовательно, подчинения себе) мира».

2.

В состоянии взрыва русский человек становится разрушительным и для окружающих, и для себя.

За пределами устойчивости (неотзывчивости) ко внешним стимулам и раздражителям, когда ситуация становится провоцирующей, начинается нарастание тревожности. В этом состоянии мы становимся взрывоопасными. А в состоянии взрыва «вышибаются» все заслоны контрольных механизмов и эмоции бушуют бесконтрольно и яростно до тех пор, пока не разрядится весь накопленный отрицательный потенциал.

Если, предполагает Валентина Чеснокова, наши предки также были эпилептоидами, то становится совершенно понятным большое количество праздников, существовавших на Руси. Для того, чтобы войти в новый для себя ритм - ритм праздника - тоже требовалось время. Чеснокова верно замечает, что обряды в русской культуре прошлого (именно прошлого, потому что в настоящее время мы, фактически, не имеем полноценных обрядов, кроме тех, которые сохранила в своём упорном, хотя и несколько обособленном существовании Русская православная Церковь) осуществляли весьма специфическую функцию: предварительной разрядки эпилептоида. Обряды по возможности разгружали эпилептоида до наступления момента «взрыва», в состоянии которого, когда «психика» переполнится, полетят все предохранительные механизмы. Предоставленный самому себе эпилептоид, как правило, как раз и доводит дело до разрушительного эмоционального взрыва.

Валентина Чеснокова по поводу такой особенности в характере эпилептоида замечает следующее: «Он терпит и репрессирует себя до последней крайности, пока заряд эмоций не станет в нём настолько сокрушителен, чтобы разнести все запретные барьеры. Но тогда он уже действует разрушительно не только на эти барьеры, но и на всё вокруг. Кроме отдельных редких случаев (например, отечественных войн), такие разрушительные тенденции, как правило, пользы не приносят. Но сам эпилептоид ничего с этим поделать не может - он своей эмоциональной сферой не владеет, это она владеет им. Однако культура выработала форму, регулирующую эпилептоидные эмоциональные циклы. И этой формой (по совместительству, потому что у него есть много и других функций) является обряд [...].

Обряд - сильное средство, и сила его заключается в связи с культом. Только благодаря этой связи он получает тот громадный авторитет, который позволяет ему владеть сердцами: он не просто способен вызывать или успокаивать эмоции, он может их окрашивать в тот или иной настрой, он может переводить их в другую плоскость.

Поэтому наш соотечественник - эпилептоид - был таким любителем и суровым хранителем обрядов: они приносили ему огромное облегчение, не только раскрепощая и давая выход эмоциям, но ещё и окрашивая эти эмоции в светлые, праздничные, радостные тона [...].

Эпилептоиду нужно много времени, чтобы по-настоящему отдохнуть; он не виноват, у него заторможенность, у него репрессия, - он не может вот так сразу взять, и начать праздновать. Он должен "раскачаться", войти в новый для себя ритм, привыкнуть к мысли, что пришёл праздник, что можно веселиться. На это у него уходит много времени. Только после этого он может начать "выкладывать" свои эмоции. Один день для эпилептоида - вовсе ничто, он и растормозиться как следует не успеет.

С другой стороны, начав веселиться, он также не может сразу остановиться, и веселится долго и основательно, пока не исчерпает запас веселья. А запас у него большой. Вот и растягивается праздник на несколько дней, а то - и на недели [...].».

Из приведённых выше цитат становится понятно, чем обусловлены взрывные, а подчас - и разрушительные проявления в русском национальном характере. Обусловлены они социальным архетипом, который формировался в течение многих столетий и который может поддаться лёгкой коррекции (всего лишь коррекции!) отнюдь не за десять и даже не за двадцать лет.

После состояния взрыва происходит возвращение к состоянию успокоенности и даже некоторой замедленности и начинается новое накопление эмоционального потенциала, расходуемого в обычном состоянии очень скупо и только - определённой окраски (умеренной и мягкой).

Именно это сочетание терпеливости и взрывоопасности делает русских довольно непредсказуемыми и не всегда понятными в поведении для других.

3.

Труд в русской национальной культуре имеет довольно большое, но - чисто прикладное значение. О причинах поиска «смысла жизни».

В русской национальной культуре большое значение имеет связь труда с ценностью внутреннего самосовершенствования человека. Такая связь должна формировать в нём необычайно сильную личность, вызывающую огромное уважение окружающих. При этом - что и неудивительно! - к продукту, к результату труда связь труда и самосовершенствования человека не имеет никакого отношения.

Этим и объясняется тот факт, что для русского человека моральное стимулирование труда имеет не меньшее значение, чем материальное (опять же, вне зависимости от того, осознаёт он это, или нет). Этим же объясняется существование достаточно устойчивого мифа о том, что русские не умеют хорошо работать.

Однако нам - здесь и сейчас - интересны не только исторические экскурсы, но анализ сегодняшней ситуации. С учётом характера развития современной цивилизации западноевропейского типа, в которую уже не первое столетие встроена Россия, не сложно заметить, что роль труда в парадигме русского национального характера претерпела дальнейшие существенные изменения.

Необходимость трудиться, зарабатывать на жизнь, безусловно, способствует накоплению эмоционального напряжения. И если в прежние времена, как уже было сказано, роль эмоциональной разрядки, предотвращавшей переход напряжения в состояние взрыва, выполняли праздники и обряды, то теперь этого нет. Напряжение нарастает, а механизмов «выпуска пара» нет.

Валентина Чеснокова замечает: «Современная промышленная цивилизация отняла эту радость (радость праздника - Consp.) не только у нашего, но и у всех народов, втянутых в её орбиту, по существу уничтожив, дисквалифицировав праздник. Она разрушила циклическое движение времени, вытянув его в одну сплошную одноцветную нить, устремлённую в неопределённое будущее [...].

С беспощадной очевидностью современному человеку предстаёт истина, которую утверждают все великие религии мира - нет более жалкого и безнадёжного рабства, чем рабство у собственных потребностей. Современный человек - каторжник своего собственного будущего. Непрерывно и "ударно", как говорили в 1930-е годы, без выходных и отпусков, он работает на реализацию своих идей и планов, которых у него громадное количество. В сером потоке неотличимых друг от друга дней он трудится, как муравей, и в нём накапливается безысходная, застарелая, неизлечимая усталость.

Осознав усталость, он набрасывается на развлечения. Он стремится до отказа заполнить ими свои выходные и отпускные дни».

Валентина Чеснокова по этому поводу приводит крайне уместную цитату из книги немецкого философа и преподавателя Отто Фридриха Больнова (Otto Friedrich Bollnow; 1901-1991) «Новое сокровенное» («Neue Geborgenheit». - Stuttgart, 1960): «Общий для всех момент заключается в той поспешности, с которой человек стремится получить по возможности большее количество переживаний в это ограниченное время, так чтобы полностью измученным добраться с праздника домой, чтобы вернуться в понедельник на работу уже совершенно вымотанным, чтобы затем нужно было отдыхать от приведённого отдыха. То, что должно давать отдых, разрядку от напряжения, само становится напряжением [...].

0

6

Это удивительное превращение - превращение нашего отдыха в нечто такое, от чего, в свою очередь, надо отдыхать, - указывает на то, что во всей структуре нашей жизни кроется какая-то глубинная ошибка, которая толкает нас вперёд, ко всё новым напряжениям и не позволяет по-настоящему глубоко расслабиться».

Что же делать? Ещё в конце 1950-х годов Отто Больнов дал ответ на этот вопрос: чтобы снять напряжённость, нужно «остановить» время. Однако время остановить можно только тогда, когда оно движется циклически, периодически проходя одни и те же фиксированные точки. Этими точками как раз и являлись праздники - именно они обладают свойством рассекать, структурировать и как бы останавливать время. Упорядоченность во времени, по мнению Больнова, как раз и закрепляется устойчивыми ритуалами (обрядами).

Обряд создаёт ощущение праздника. Праздник как бы останавливает бег времени и освобождает человека из подчинения ему, позволяет человеку выпрыгнуть (пусть и на время) из состояния бесконечной гонки за своим будущим. Только при этом условии, замечает Валентина Чеснокова, возможна эмоциональная встряска и, как следствие, - разгрузка, снятие напряжения.

В России в последние годы, вроде бы, федеральные власти сделали первые шаги в направлении: Государственная Дума ФС РФ уже, фактически, закрепила почти две недели новогодних праздников. Периодически дебатируется вопрос о том, что аналогичную по времени череду праздничных дней необходимо установить и в начале мая. Но есть проблема.

Праздник можно установить директивным путём. Однако в социальном архетипе русского национального характера (впрочем, не только русского) праздник без обряда - это не праздник. Обряд может создать праздник. Но сам обряд директивным путём создать невозможно. Такого рода попытки предпринимались в России ещё в советские времена (вспомним хотя бы «безалкогольные свадьбы» середины 1980-х годов). Но ничего из этого не вышло, что и неудивительно: как можно совершать некие внешние действия, которые не имеют внутреннего смысла?

Валентина Чеснокова абсолютно верно замечает: «Для того, чтобы набрать силу, обряду нужны столетия [...]. Настоящий обряд не предлагает человеку готового смысла, он выводит его на путь к нему. Человек должен сам хорошо потрудиться, чтобы обрести смысл. Он работает над этим всю жизнь. А обряд должен ему в этом только помогать и направлять [...].

Это не означает в чисто интеллектуальном смысле понять, для чего я живу, это означает ощутить всем существом, что вот я - человек, а вот - моя жизнь, она лежит передо мной, обычно за делами и заботами я не вижу её так, всю сразу, но сегодня - праздник, дел нет, а жизнь - вот она. Из этой перспективы "остановленного времени" я вижу, что она идёт неудержимо, она совершается, - удовлетворён ли я тем, как она совершается? Каков будет ответ каждого человека на этот импульс, зависит от этого человека. Дело обряда привести его в этот пункт и поставить лицом к жизни.

И каждый раз такая встреча "лицом к лицу" вызывает в человеке катарсис. Только после этого можно считать, что разрядка эмоций в человеке завершилась. Но такого катарсиса человек не может пережить, не встретившись со смыслом».

И это совершенно верно. От своих друзей и знакомых в ситуациях, когда они в дружеских разговорах начинают жаловаться на страшную загрузку на работе, я нередко слышу столь хорошо многим знакомую фразу: «Я работаю для того, чтобы жить, но я не хочу жить для того, чтобы работать!».

Валентина Чеснокова много внимания в своей книге уделяет распаду естественной некогда гармонии (пусть отчасти и относительной) в обустройстве жизни русского человека. Этот распад в массовом масштабе, по её мнению, начался, конечно же, не вчера. По сути, процесс был запущен с того момента, когда Россия начала входить в фазу промышленной революции.

Характеризуя состояние человека и общества в советские времена, Чеснокова, которая писала свою книгу в начале 1980-х годов, делает верное замечание: «Чем больше марксистская идеология, имеющая в своей основе протестантскую иерархию ценностей, пытается направить внимание человека на труд, как главную жизненную потребность, как предназначение человека в мире, "соблазняя" возможностью "творчества", "созидания", "развития своих талантов", тем сильнее наша собственная, древняя система ценностей напоминает нам, что труд - лишь "одна осьмая искомого". А где остальные семь осьмых? И тем более болезненно и страстно стремится человек остановить время, чтобы понять, как ему устроить свою душу на эти остальные семь осьмых [...].

Бессмысленным для устроения его души трудом человек должен заниматься всю жизнь с некоторым числом выходных, но практически без остановок во времени. Не удивительно, что он не просто отчуждён от своего труда, он от него отвращается.

И это лежит в основании феномена, называемого "бытовым пьянством"».

4.

Бытовое пьянство и алкоголизм как ответ на трудовое и моральное закрепощения населения.

В самом деле, пьянство и алкоголизм считаются неотъемлемой чертой национального характера русских людей. При том, что выпивают - очень хорошо выпивают! - и представители других этносов. Однако именно русским приписывают пьянство и алкоголизм в качестве одной из основных национальных черт. В чём дело?

С одной стороны - и об этом уже было сказано - о русских в последние столетия было сложено немало баек и мифов. Причём, многие из них, явно не соответствующие действительности, создавались намеренно (причины этого мифотворчества - тема для отдельного большого разговора). С другой стороны, было бы, по меньшей мере, наивно не признавать очевидный факт: усиливающуюся алкоголизацию русского населения. В чём же кроются глубинные причины этого явления?

Вновь предоставлю слово Валентине Чесноковой: «Бытовое пьянство - это стереотип поведения, в который оформилась хроническая неудовлетворённость  человека, занятого бессмысленным для него трудом, и столь же хроническая жажда праздника.

Схема этого стереотипа очень проста: вырваться с работы - встретиться с компанией - купить бутылку - распить бутылку - найти ещё денег - купить бутылку - распить бутылку - найти ещё денег... И так - до момента полного отключения. Утром человек появляется на работе несколько одуревший, но по мере того, как голова его проясняется, оживает неудовлетворённость, тоска и, как говорится в поговорке, лыко-мочало, начинай сначала.

И поскольку, как мы утверждали выше, соотечественник наш по природе своей ритуалист, он всю эту сферу бессмысленных поисков смысла и возни вокруг бутылки оформил как ряд совершенно автоматических реакций, привычек-ритуалов. К сожалению, по-видимому, это уже не просто индивидуально устанавливаемые ритуалы, а начало укоренения "социального архетипа". Ситуация затянулась, надежды на изменение практически нет никакой: труд всё больше индустриализируется, отчуждается от человека, обряды гибнут и распадаются, праздник становится всё менее достижимым, время - всё более неподвластным человеку. И тогда человек, ожесточившись, начинает разрушать весь этот порядок изнутри: он втаскивает свой убийственный стереотип в сферу труда и начинает пить на работе.

Он достиг, наконец, определённого, хотя и очень плохого состояния эмоционального баланса: его эмоции постоянно несколько "распущены", он взрывается часто, но по мелким поводам и вспышки эти кратковременны и неопасны. Сознание его постоянно замутнено и вполне мирится с ложными и иллюзорными смыслами. Он что-то утверждает, против чего-то борется в своём пьяном понимании. А, фактически, живёт вне реальной ситуации. Он вышел из-под принудительного гнёта ценностно неприемлемой для него ситуации. Убийственным способом? - Да. А что, есть другие? Пусть ему покажут [...].

Начинаются разговоры о том, что необходимо наладить организацию труда и поднять трудовую дисциплину. И все эти попытки претворяются в какую-то жалкую бюрократическую суету с проведением проверок, контроля и ловлей опоздавших. И этими убогими средствами надеются поправить то, что вызвано ни более, ни менее, как дезорганизацией духовной и эмоциональной сферы. Это всё равно, что от смерти лечить припарками [...].

В этом, как мне кажется, основная трагедия нашего этнического пьянства. Человек пьёт, потому что чувствует неудовлетворённость от серой, бессмысленной текучки, от этой суеты, которая не может быть настоящей жизнью, он как бы отбрасывает её от себя, хочет выйти вовне, стать над нею - и для этого напивается, раскрепощается, даёт волю эмоциям.

Эмоции бушуют, но они бушуют в пустоте. Опьянённое сознание заполнено призраками, искажёнными образами, иллюзиями, иногда - мрачными и тяжёлыми, иногда - безудержно оптимистическими и восторженными, но всегда - ложными. И по поводу этих иллюзий он переживает фальшивые катарсисы.

Проспавшись и вернувшись к своим будням, он ощущает (не понимает, а именно "нутром ощущает", переживает) возросшую неудовлетворённость и продолжающуюся пустоту. И он... опять прибегает к алкоголю, считая, что в предыдущий раз просто не хватило времени, были не те обстоятельства и т.д.».

Ещё раз повторюсь, что эти тенденции были отмечены Валентиной Чесноковой - да и не только ею! - уже в 1970-х годах. Время показало, что процесс алкоголизации (а с 1990-2000-х годов - ещё и нарастающий вал наркомании) и отвращения к труду, который является не осознанной, а навязанной необходимостью, в России с тех пор только нарастал. Учитывая тот факт, что общественное, политическое и экономическое устройство в России с начала 1990-х годов с умноженными силами продолжает строиться на принципах протестантской этики, нет ничего удивительного в том, что моральная дезорганизация основной массы населения только усилилась. Понятно, почему: протестантская этика, безусловно, хороша для англосаксов. Но - не для русских.

Сколько бы не сетовали современные российские либералы на тему, почему Россия - не Америка, эти горестные причитания так и останутся гласом вопиющего в пустыне. Социальные, политические и экономические стандарты США в России, конечно же, могут быть внедрены в полном объёме при одном «маленьком», но очень важном условии: едва ли не стопроцентной замене населения России.

Работая над текстом этой статьи, я, перебирая дома книги, наткнулся на один роман, который впервые прочитал в самом начале 1990-х годов. Перечитав его сегодня, я - что вполне естественно - иначе оценил его содержание. И хотя это в чистом виде беллетристическое, а не научное произведение, в нём содержится масса крайне любопытных наблюдений, небезынтересных с точки зрения рассматриваемой сейчас проблематики. В том числе - и с позиции разрушения мифа о русских, как об исключительно сильно пьющей нации.

Вот первая цитата из этой книги: «Ни высокие заработки, ни довольно значительные дополнительные льготы не способны компенсировать этот безрадостный, бездуховный труд, физически тяжкий и убийственно монотонный - одно и то же час за часом, изо дня в день. Сам характер работы лишает человека гордости за то, что он делает. Рабочий на конвейере никогда ничего не завершает, не ставит точки; он ни разу не собирает автомобиля целиком, а лишь соединяет какие-то части - там прикрепил металлическую пластину, тут подложил шайбу под болт. Вечно та же пластина, та же шайба, те же болты. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова [...]. По мере того, как идут годы, многие, хоть и ненавидят свою работу, но смиряются. Есть, правда, и такие, которые не выдерживают и сходят с ума. Но любить свою работу никто не любит.

Словом, рабочий на конвейере, будто узник, только и думает о том, как бы вырваться из этого ада. Одной такой возможностью для него является прогул, другой - забастовка. И то, и другое вносит разнообразие, нарушает монотонность, а это - главное».

0

7

5.

Русский национальный характер и ценностно-рациональный тип целеполагания.

Эпилептоидный тип личности, к которому, как уже было сказано ранее, относится русский человек, по определению психиатров, характеризуется сильной склонностью эпилептоидов к детальной разработке планов и стремлением неуклонно и поэтапно их реализовывать. Иначе говоря, эпилептоид является человеком крайне организованным, целеустремлённым и индивидуалистичным.

Но и по собственному мнению русских о себе, и по наблюдениям иностранцев, мы не отличаемся ни целеустремлённостью, ни индивидуалистичностью. То есть, в нас слабо выражена черта, которую, например, уважают американцы, называя её «achievment» (умение достигать цель, «достижительность»). Однако тест MMPI показал полную противоположность: русские - лучшие достижители, чем американцы. Как же так могло получиться?

Объяснение, по мысли Валентины Чесноковой, может быть лишь одно: качества и способы достижения целей, заложенные в американской шкале, для русских являются иррелевантными. То есть, способ разрешения той или иной проблемы должен соответствовать социальной применимости этого разрешения в каждой конкретной социальной группе. Иначе говоря, в русской национальной культуре существуют собственные архетипы, определяющие как цели, так и способы их достижения. И эти архетипы - не похожи на западноевропейские.

«Наш соотечественник в среднем, - пишет Валентина Чеснокова, - оказавшись в ситуации действия, отдаёт предпочтение действиям ценностно-рационального типа перед целе-рациональными. И это обусловливает своеобразие модели достижения цели».

6.

Готовность к самопожертвованию.

Иначе говоря, мы походим к ещё одному свойству русского национального характера, который отмечают и сами русские, и иностранцы - готовность к самопожертвованию. Это свойство, как и другие, зафиксировано в русском фольклоре: «На миру и смерть красна». Но чем объясняется самопожертвование? Что приводит в действие эту модель социального поведения?

Приведём ещё одну цитату из книги Валентины Чесноковой: «Если этот акт - самопожертвование - содержится в арсенале культуры, значит, он для чего-то  предназначен, значит, с точки зрения культуры, он чему-то служит. Вообще ценностно-рациональные действия в культуре имеют различное назначение. Самопожертвование - это для всех окружающих сигнал, призванный всколыхнуть чувства, привлечь внимание. Он говорит нам: "Несправедливость достигла невыносимых размеров!". Завидев на своём небе эту красную ракету и, может быть, другую и третью, культура должна спешно начать приводить в действие свои защитные механизмы. А что такое "защитные механизмы"? Это мы с вами и есть [...].

Чем более человек открыт миру, чувствителен, умеет болеть за других и за какие-то общие дела, - тем сильнее в нём проявляется этот архетип. Чем ближе человек к своей культуре, тем он жертвеннее. Недаром все исследователи нашей истории конца XIX - начала XX века в один голос утверждают, что русской интеллигенции в высочайшей степени была свойственна жертвенность: социалисты, террористы, либеральные марксисты, материалисты, народники, толстовцы, политики, критики, литераторы, инженеры, врачи - все отличались этим качеством.

И, может быть, за всеми их доктринами, теориями, программами, партийными спорами, уставами, фракциями и т.д. всё время, как натянутая струна, вибрировало это чувство: невозможно жить в ситуации бессмысленности и несправедливости и желание пострадать, пожертвовать собой. Они одевали это в различные рассуждения, их рефлексия этого ощущения выливалась в различные учения и проекты, но, погибая якобы за эти учения и те или иные представления о "светлом будущем", они, по существу, непрерывно "сигналили" - обществу, миру, всем, - о том, что с культурой неблагополучно, что культура больна, что культура погибает.

И с тех пор до сего времени на нашем небе постоянно мы видим эти ракеты. Мы без них не живём, они стали как бы частью нашего постоянного окружения. Казалось бы, пора уже привыкнуть и перестать на них реагировать. Но слишком уж это чувствительно, когда живой человек приносит себя в жертву [...].

Но откуда же берутся (люди, которые сегодня жертвуют собой) в нашей культуре, в самом центре её? Они порождаются нашей государственной идеологией, которая, как мы уже неоднократно говорили, вся построена на чуждых нам ценностных системах. Исходя из этой идеологии, проводятся все мероприятия по "улучшению условий жизни" нашего населения. Но все они рассчитаны на отдельного изолированного индивида, озабоченного только своим личным благом - заботой о своём здоровье, внешнем виде, культурном кругозоре, своём отдыхе и профессиональном статусе [...].

Человек, привыкший оперировать социальной системой (пусть и не очень большого масштаба), умеющий и любящий взаимодействовать с другими ради "крупномасштабных" ценностных акций, "запертый" в узкую сферу своих личных интересов, должен чувствовать себя как волк, когда его, привыкшего пробегать в день десятки километров, преследуя добычу, терпеть неудобства, трудности, сажают в клетку размером два на два или чуть побольше. Его регулярно кормят и даже витамины дают, - с голоду он не умрёт. Но и жить не сможет [...].

Возникает феномен, который можно было бы назвать "угнетение первичных ценностных систем". Откуда они берутся, эти первичные ценностные системы, у человека, ничего не повидавшего в жизни, кроме условий для удовлетворения "постоянно расширяющихся потребностей"? Как они передаются в этих условиях? Это - вещь совершенно таинственная.

По-видимому, в процессе воспитания есть какие-то моменты, непонятные и неизвестные ни воспитателю, ни воспитуемому. Воспитатель ведь часто передаёт воспитуемому совсем не то или не совсем то, что намеревался. В конечном счёте, он передаёт ему себя, со всеми первичными ценностями, которые сам когда-то получил такими же неисповедимыми путями от своих воспитателей и которые довольно часто не осознаёт явно, хотя по мере возможности реализует всегда. И воспитуемый, получив эти ценности, будет нести их через всю свою жизнь и прививать своим воспитанникам. И, удовлетворяя эти свои растущие потребности, будет постоянно страдать от того, что первичные ценности не реализуются. И будет не понимать, чего ему не хватает, какого такого витамина, без которого и шерсть на нём клочьями висит, не блестит, и глаза мутные, и не хочется ничего.

Эти первичные ценностные системы повелительно требуют от человека быть причастным к чему-то "доброму, вечному" в мире, к чему-то непреходящему; они требуют, чтобы он своим поведением это "доброе, вечное" поддерживал, увеличивал, формировал. Только когда он эту свою причастность ощущает, он по-настоящему живёт, он "не даром коптит небо", его жизнь имеет смысл [...].

Дело осложняется ещё и тем, что человек, себя не нашедший, склонен пользоваться готовыми моделями целеполагания. Он "берёт пример" с каких-то понравившихся ему героев и стремится построить свою жизнь так же, как они. Здесь иногда помогает ему то, что "нравятся" ему именно те герои, в действиях которых "проглядывают" родственные ему ценностные иерархии, хотя он этого может и не осознавать.

Но бывает и так, что берёт он за образец героя, понравившегося ему чем-то внешним или какими-то своими достижениями, а не выбором путей к ним. Вот тогда-то и начинает проявляться феномен "угнетения первичных ценностных систем", когда человек вроде бы и достигает чего-то, и всё "складывается" у него, и "продвигается" он наверх по служебной лестнице, и обеспечен, но нет в его жизни чего-то капитально важного. Он вянет, тоскует, впадает в депрессию, иногда его даже начинают лечить таблетками. А чаще всего в таких случаях он сам лечится - алкоголем. От бессмысленности жизни.

Хотя этого как-то вроде бы и не скажешь никому, что вот именно от бессмысленности такие меры принимаются. Странно и неудобно перед другими: кто-то болеет раком, кто-то потерял любимого человека, у кого-то ребёнок умер, а этот - от бессмысленности жизни... Хотя, может быть, это последнее и более страшное явление, чем все остальные.

Не войны, не голод и не эпидемии породили ширящуюся сейчас в мире эпидемию наркомании - а именно ощущение бессмысленности жизни...».

Анализируя тесты MMPI, полученные при исследовании американцев и русских, Валентина Чеснокова делает интересный вывод. Русским про американцев (естественно, в то время, когда в СССР проводились исследования с помощью теста MMPI - в 1970-е годы) говорили - да они и сами признавались в этом, - что их грызёт и мучает постоянная неуверенность в завтрашнем дне и т.п.

Чеснокова анализирует шкалу, которая называется «Установка на социальное отклонение» (S-dev, шкала 235). Иначе говоря, то, что характеризует готовность человека нарушать общепризнанные нормативы. Результаты сравнения получаются очень интересные. По этой шкале американцы выбирают около одной трети (мужчины - 36,6 %, женщины - 30,5 % шкалы). Русские - половину шкалы (мужчины - 52,6 %, женщины - 45,6 %). «Это может означать только то, - замечает Валентина Чеснокова, - что у нас сильнее идёт процесс распада и девальвации социально-нормативных схем. Мы сами позволяем себе нарушать эти схемы, не веря в их ценность, не ощущая их непреложной необходимости».

Примерно такое же соотношение Чеснокова наблюдала и на шкале «Dg, 235», характеризующую деликвентность поведения. То есть - готовность идти на разного рода отклонения, которые характеризуются как преступление границ дозволенного в погоне за удовольствиями, за немедленным удовлетворением своих желаний, стремление получить острые ощущения и переживания. Мужчины-американцы набирают по ней 23,9 %, наши - 35,2 %. То же - и с женщинами: 18,7 % и 28,3 % соответственно.

Аналогичные данные наблюдались и на шкале De (307), которая характеризует социально неодобряемые отклонения, порочности, склонности и привычки (разного рода не вполне невинные «чудачества», пьянство и пр.). Расхождение аналогично тому, что наблюдалось на предыдущей шкале. Мужчины американцы набирают 24,4 % шкалы, наши - 35,0 % (соотношение у американских и наших женщин: 21,7 % и 32,7 %).

Но наибольший пик расхождения Валентина Чеснокова зафиксировала по шкале «внутренней неадаптивности» (In, шкала 5), то есть - неумение достигнуть внутренней гармонии, слаженности, согласия с собой.

Такое состояние приводит к тому, что называется «падение духа» (в тесте MMPI измерялось шкалами MOR, 75 и ML, 215). Тест уже в 1970-х зафиксировал ощутимое «падение духа» как у наших мужчин, так и у женщин. Валентина Чеснокова объясняет это следующим образом: «Когда кто-то нарушает общепризнанную норму, кто-то другой, на эту норму "рассчитывавший", теряет от этого нарушения, остаётся в "накладе". И чем больше нарушений, тем больше разочарованных».

Анализируя данные теста MMPI, Валентина Чеснокова заметила, что нарушать нормы больше было свойственно мужчинам. При этом - что вполне объяснимо - гораздо большую внутреннюю неадаптированность испытывали, согласно тесту, именно женщины. «Женщины сильнее ощущают последствия распада социально-нормативных систем, им за это приходится болезненнее расплачиваться, - замечает Валентина Чеснокова. - И не просто потому, что они вообще чувствительнее. По-видимому, процесс разложения социальных норм захватывает сейчас сферу интимных отношений между полами, которая по мере "обветшания" "социальных архетипов" становится всё более неподвластной социальному регулированию. Тем самым человек в ней всё более беззащитен против "произвола" своего партнёра, который односторонним актом может порвать отношения, не выполнить обещаний, обидеть, оскорбить, - и остаться безнаказанным».

Излишне говорить, что с начала 1990-х годов эти тенденции лишь усилились. И не только в России. Получается такая картина: общественные «стандарты» и общественное устройство всё больше давят на человека. Давят в социуме, давят в личной жизни. К чему это приводит? А к тому, что уже в самом начале 1980-х годов диагностировала Валентина Чеснокова:

«В конечном счёте, нам некуда деваться от того факта, что заболеваемость психическими болезнями увеличивается. Она увеличивается не только в нашей стране, но и у нас проявляется этот симптом. Принято объяснять этот печальный факт тем, развитие цивилизации несёт с собой хронический дефицит времени, "гонку", а слишком активная динамика, связанная, в частности, с техническими изменениями, даёт сильную нагрузку на психику. В наши времена уже не скажешь, как сказал когда-то Гераклит, что "всё течёт": нынче всё летит, всё мчится. Однако же сказать лишь это, по моему мнению, значит - не до конца сказать.

Самое неприятное во всём этом стремлении то, что всё больше осознаётся нами бесцельность этой гонки. Куда летит всё? Что будет достигнуто в результате? Раньше на эти вопросы давало утешительный ответ учение о прогрессе, о том, что всё неуклонно совершенствуется и улучшается. Но с того момента, как вера в прогресс пошатнулась, люди вновь начинают постепенно осознавать свою ответственность за то, куда же "всё" стремится и что будет потом?

Теория прогресса избавляла нас от необходимости думать о смысле нашей жизни, избавляла от ответственности. С постепенным её крушением эти вопросы вновь возникают в сознании людей, и, быть может, они-то и дают самую страшную нагрузку на психику. Бессмысленность жизни при отсутствии успокоительной уверенности в самостоятельно, по законам истории, наступающем прогрессе и "светлом будущем", оказывается не просто неприятной, не просто лично для меня обременительной, она становится причиной моего безответственного поведения и начинает осмысляться как ГРЕХ, порождает чувство вины».

7.

Упрямство.

Продолжая анализировать и сопоставлять данные, полученные с помощью теста MMPI в США и СССР, Валентина Чеснокова отмечает существование в русском национальном характере такой черты, как стремление установить истину. Естественным следствием этого является попытка установить некую объективную истину, которая не зависит от каждого конкретного человека и его индивидуальных потребностей. После чего совершенно естественно обнаруживается стремление найти абсолютную истину - истину неизменную, не зависящую от тех или иных обстоятельств, истину, не имеющую степеней и оттенков.

К примеру, по шкале Pd-3 люди наши существенно опережали американцев. Шкала эта означает «социальная невозмутимость». То есть - нечувствительность и устойчивость к влиянию, давлению извне, к попыткам окружающих заставить субъекта свернуть с избранного пути.

«Наша генотипическая эпилептоидная черта - дикое упрямство - вообще-то весьма смягчённое культурой, в этих исключительных случаях, когда речь идёт о соответствии поступка абсолютной истине, проявляется по всём своём величии, - замечает Валентина Чеснокова. - Это очень непривычно, может быть, слышать о народе, который всегда обвиняли в слишком большом коллективизме и вытекающем отсюда конформизме. Но объясняется это тем, что указанное упрямство, как выше мы сказали, проявляется не во всех, а только в особых случаях [...].

Мы упрямствуем, когда дело касается поступков, непосредственно связанных с истиной, воспринимаемой нами как абсолютная. В наиболее благоприятных обстоятельствах это сводится к уклонению от действий, расходящихся с абсолютной истиной. В случае, если уклонение невозможно, мы демонстрируем открытое и явное неделание, отказ поступать несоответствующим образом.

Если же противоположная сторона будет, в свою очередь, упорствовать и продолжать политику навязывания нам указанного неприемлемого способа поведения, то дело завершится эпилептоидным взрывом, сопровождаемым целой бурей отрицательных эмоций, агрессивных и разрушительных поступков, разрывом отношений и объявлением войны. Умная и опытная "противная сторона" до этой стадии дело, как правило, старается не доводить».

Таким образом, наличие в русском национальном характере таких черт, как готовность к самопожертвованию и упрямство приводят к выводу в существовании в русском социальном архетипе так называемого «судейского комплекса». В русском характере, по мысли Валентины Чесноковой, очень ярко проявляется  «судейский комплекс» в его совершенно конкретном репрессивно-эпилептоидном оформлении.

Этот комплекс, в свою очередь, можно трактовать как стремление противостоять разрушению культурных отношений и отношений между полами, о чём было сказано ранее. Но в чём и как проявляется «судейский комплекс»? В конце концов, что такое, этот «судейский комплекс»?

8.

Судейский комплекс («правдоискательство»).

«Судейский комплекс», говоря проще, это - правдоискательство, стремление выстроить идеальные отношения или ситуации.

Это объясняется тем, что культурный человек русского этноса (повторимся: уровень образования не имеет значения) всегда с большим уважением относится к ценностно-рациональному типу целеполагания, нежели к целе-рациональному. А при наложении ценностно-рационального целеполагания на социально-интровертивный тип общения (об этом будет сказано далее) сильно развивается чувствительность к моральной стороне общения и человеческих отношений, иначе говоря - уже упомянутый «судейский комплекс».

Стремление выстроить моральные отношения, анализировать с моральной точки зрения слова и поступки поглощает необычайно много энергии и внимания личности. А вот в отношениях морально неопределённых, двусмысленных (или же - откровенно аморальных), допускающих повышенную степень личного или коллективного эгоизма, русский человек чувствует себя очень плохо, становится некоммуникабельным и нетрудоспособным. Причём, подчас - рационально этого даже не осознавая.

Валентина Чеснокова выдвигает предположение, что «судейский комплекс»  в русской культуре характеризуется, прежде всего, способностью как бы отвлекаться от личных субъективных побуждений, желаний и потребностей конкретного текущего момента и стремление руководствоваться принципами, которые в сознании человека обосновываются некоторой вечной, объективной истиной, не зависящей от человеческих прихотей.

Чеснокова верно замечает, что мир вокруг нас характеризуется изменчивостью. Мир этот воздействует на нас, точно так же, как и мы - на него. Если признать мир хаотичным и бессмысленным, он таковым и будет, прежде всего, в нашем сознании и в нашем отношении к нему. В своё время наука объявила человека существом, действия и мысли которого базируются исключительно на сиюминутных потребностях - пища, секс и т.п. Наука объявила, что все так называемые идеалы человеку прививаются, воспитываются социально, они являются своего рода «надстройкой» над реальной природой. Результат не замедлил сказаться.

Человек начал с большим сомнением и скепсисом относиться к разного рода идеалам, но с огромным вниманием - к собственным телесным потребностям: необычайно трястись над своим здоровьем, холить и лелеять любое, только что возникшее желание, влечение, импульс, каприз, концентрироваться на них, взращивать и раздувать их. Причём, такое поведение обосновывалось философски, под него подводилась научная база, профессионалы в разных областях и так называемые эксперты приводили и продолжают приводить массу аргументов «за». Но к чему это привело?

На практике это привело к росту индивидуализации, отчуждению, социальной разобщённости, атомизации общества. Подобного рода хаотизация и обессмысливание мира (в первую очередь, мира социального, мира людей) ослабляла связи людей друг с другом и делала каждого человека бессильной и беспомощной игрушкой слепых сил.

Но, несмотря на давление внешних обстоятельств (общественные институты воспитания и образования, идеология и пр.) в подсознании людей, на уровне обыденного, бытового сознания шла постоянная работа по поддержанию моральных основ общества. Именно отсюда, считает Валентина Чеснокова, из этого индивидуально-общественного подсознания, и пришла реакция на усиливающийся распад моральных систем: в обыденном сознании работал наш «судейский комплекс» - «социальный архетип» правдоискательства.

«Мы все, воспитанные в нашей культуре, прекрасно знаем этот феномен, - пишет Чеснокова. - Мы знаем, что в случае серьёзного морального проступка нас ожидает не возмущение и не гнев. Возмущение и гнев бывают реакцией чаще всего как раз на мелкие проступки. Как мы говорили выше, эпилептоид в своём обычном состоянии - существо спокойное, не склонное сенситивизировать ситуацию, эмоционально выплёскиваться.

Эмоциональные взрывы у эпилептоида бывают не по поводу ситуации, а возникают в результате его внутреннего состояния, и потому они - совсем не показатель его отношения к тем или иным явлениям внешнего мира. Серьёзный сдвиг в отношении проявляется совсем иным способом.

Обманутый в своих ожиданиях эпилептоид не будет заламывать руки, взывать к чувствам, жаловаться. Если он воспитан в принципах нашей этнической культуры, то в подобном случае он вообще не должен ссылаться на чувства - ни на свои, ни на чужие.

Он обязан исходить из более высоких - объективных - соображений и апеллировать к справедливости и истине. Если человек что-то, например, обещал и не выполнил, то нарушителя притягивают к ответу простым указанием на сам факт: "Ты обещал?" - "Обещал". - "Не выполнил?" - "Не выполнил". - "Как это называется?" Ответ совершенно однозначен. Нарушитель прекрасно знает, как это называется.

Притянутый к ответу, будучи большей частью сам также культурным эпилептоидом, нарушитель не будет ссылаться на условия, которые ему помешали, он знает, что это - детские увёртки и они в расчёт приниматься не будут. Он сразу берёт быка за рога, и начинает доказывать, что не выполнил данного обещания, потому что как раз в это время долг направил его в другое место и к другому делу. Тогда обвиняющая сторона поставит под сомнение ЗНАЧИМОСТЬ ТОГО долга по сравнению с ЭТИМ. В ответ сторона защищающаяся может использовать сильный аргумент: что обвиняющая сторона не признаёт значимость ТОГО долга, потому что для неё более важны СОБСТВЕННЫЕ убытки, понесённые в данном случае. Здесь обвиняющая сторона должна оскорбиться и призвать в свидетели третьих лиц.

Третьи лица, предчувствуя, во что может вылиться подобное разбирательство, попытаются уклониться, поелику возможно, но, в конечном счёте, будучи, в свою очередь, не менее культурными эпилептоидами и имея в себе такой же "судейский комплекс", как и тяжущиеся стороны, не смогут противостоять логике аргументов и начнут в это "дело" включаться.

Всё это приведёт к тому, что возникнет  настоящий "процесс", в котором обе стороны будут иметь своих адвокатов, прокуроров, своих экспертов, теоретиков, советчиков, консультантов и т.п. Такой процесс может длиться неделями, месяцами, иногда даже годами, "перебаламучивая" и дезорганизуя весь круг общения.

С чрезвычайным, чисто эпилептоидным, упрямством и памятливостью будут тщательно анализироваться мельчайшие детали, разбираться, оцениваться вероятные мотивы и намерения, выносится на обсуждение возможные варианты решений. В конечном счёте, начнут включаться и все оставшиеся временно невовлечёнными и неохваченными лица в качестве миротворцев, соглашателей, парламентёров и дипломатов. Пока какой-нибудь местный Генри Киссинджер не придумает и не реализует хитроумный план примирения. Или - пока дело не дойдёт до разрыва. В последнем случае расколется вся группа. Потому что есть принципы и с ними шутить нельзя.

"Судейский комплекс" - это апелляция к некоторым эталонам и нормам поведения, значимым для ВСЕХ, а потому для данных лиц объективным [...]. Никакая польза, никакой результат не могут оправдать поступка.

Людей других культур очень часто раздражает это наше бесконечное копание в намерениях и предположениях (своих и чужих): что подумал человек сначала, что - потом, как он принимал решение, на что при этом обращал внимание, а что упустил из виду и т.д. Какое это имеет значение? Вот перед нами результат - из него и нужно исходить.

Но нам, эпилептоидам, важен совсем не результат, а чистота и ясность схемы действия: правильность связей между ценностью и выбором средств для её реализации. Эта схема ясно показывает нам (когда нам удастся её восстановить), какую ценность стремится реализовать человек - и вот по этой приверженности к истинности мы его и судим, а не по следствиям его поступка. Да, он мог неправильно оценить ситуацию, выбрать неудачно путь к цели и в результате потерпеть неудачу, даже принести вред себе или другому человеку. Но он хотел, как лучше, и потому он всё равно хороший.

Этот наш "судейский комплекс", конечно, своеобразное преломление религиозных христианских принципов: постулат о свободе воли ведёт к примату нравственной сферы в области принятия решения и поступка [...].

Именно этот архетип - "судейский комплекс" - по-видимому, играл и играет в нашей культуре "негэнтропийную" роль: он активно и последовательно противодействует тенденциям к распаду ценностно-нормативных этнических представлений. Он всегда толкает нас к осмыслению ситуации, наведению ясности в своих и чужих линиях поведения, к выявлению смысла».

Как уже было неоднократно сказано, свою книгу Валентина Чеснокова писала в начале 1980-х годов. Она, анализируя современную ей реальность и состояние умов, отмечала, что уже тогда существовало неверие в возможность построения в СССР коммунизма, который в обыденном сознании понимался как некий (точно, впрочем, не определяемый) общественный строй, который будет характеризоваться, как минимум, тремя основными характеристиками.

Он обеспечит всеобщее материальное безграничное благоденствие.

Это материальное благоденствие обязательно будет сочетаться с безграничной свободой личности.

А это, в свою очередь, будет невозможно без необычайно высокой степени морального и духовного совершенства каждой из безгранично свободных личностей.

Если все эти три фактора не будут возникать и развиваться параллельно, то, очевидно, какой-то из них может тормозить развитие остальных. И хорошо, если только тормозить. А вдруг они взаимосвязаны отрицательной связью? Да и кто, собственно, когда и где более или менее убедительно доказал, что такой отрицательной, обратной связи быть не может?!

А теперь спроецируем ситуацию на современную реальность. И в 1990-х, и в 2000-х годах отцы-реформаторы России неоднократно обещали своим гражданам, что в результате социальных, политических, экономических и прочих преобразований жизнь в нашей стране будет намного лучше, чем во времена социализма. Обратите внимание на то, что и сейчас в речах многих высокопоставленных руководителей, в качестве оправдания неудачи тех или иных начинаний, приходится слышать слова о наследии «проклятого социализма», которое никак не даёт России войти в число «цивилизованных стран», что беда заключается в национальной политике Ленина и Сталина, которая... Ну, и так далее. А ведь с момента демонтажа СССР и социализма прошло уже 20 лет, уже выросло поколение, которое о советских временах знает только по свидетельствам очевидцев, а отдельным руководителям и политикам всё мешает «наследие прошлого». Может быть, дело не только в пресловутом «наследии социализма»?

И - ещё одна цитата из книги Валентины Чесноковой. Строки, написанные ею 30 лет назад, во времена СССР, сегодня звучат удивительно современно!

«Естественно, приходя к этим неутешительным выводам, мы начинаем ужасаться тому факту, что ради столь практически негодной, теоретически необоснованной и практически не доказанной гипотезы люди ломали налаженный уклад жизни, убивали других людей. Как могло это произойти? Какой механизм тут сработал? Понять это - значит, создать хоть какие-то гарантии неповторения подобных феноменов в будущем.

Проще всего, разумеется, обвинить наш народ в том, что он и всегда был такой, и вся история у него такая, и никаких надежд на него быть не может. Это просто, но примитивно и несерьёзно.

Если бы вся наша история сводилась к царствованию Ивана Грозного и к насильственным реформам Петра, то она, по всей видимости, давно бы закончилась. Очевидно, что это - эпизоды, хотя и очень дорогостоящие. Очевидно также, что чем-то они компенсировались. Можно предположить, что в обычное, "нормальное" время действовали какие-то механизмы, предотвращающие такие срывы. Какие же это механизмы?

Для того, чтобы как-то подойти к ответу на указанный вопрос, нужно начать с противоположного конца - с постановки вопроса: а чем вызывались сами срывы? Если мы будем исходить из предположения, что эти яркие эпизоды в нашей истории были не вершинами её, а срывами, то нам придётся заняться выяснением проблемы дисфункции каких-то важных механизмов, которые следует локализовать в области ценностных систем, а точнее - в способах их осуществления, допускаемых в культуре.

Таких дисфункций может быть несколько. Здесь мы попытаемся выдвинуть гипотезу относительно лишь одной из них. Она связана с основной дилеммой "судейского комплекса": истина, из которой я исхожу, должна быть абсолютной, меня не устраивает относительная истина. Однако человеческие способности познания ограничены и способны поставлять нам только частичные, относительные истины. Как выйти из этого противоречия?

Способ самый простой (и - неправильный): берём относительную истину, которая нам очень нравится (она ценностно очень значима в культуре) и абсолютизируем её. И - получаем опричнину или построение коммунизма в отдельно взятой стране, что дорого обходится всем.

Способ простой и, может быть, правильный, но неэффективный: признать все ценности относительными. В таком статусе любая ценность не представляет собой потенциальной опасности, но и не мобилизует наших сил для своего осуществления. Собственно, относительная ценность - она и не ценность вовсе, а так, ориентир: дорогу указывает, но сама по себе желания двигаться не вызывает.

Наконец, есть ещё один способ - более сложный, но который, тем не менее, чаще всего и реализуется: абсолютным признаётся целый комплекс ценностей, внутри которого ценности одна к другой несводимы, одна другой не подчинены, и тем самым друг друга ограничивают. Против каждой абсолютной ценности существует абсолютный ограничитель. Важно, чтобы внутри такого комплекса не было чёткой соподчинённости. Ибо всякая абсолютизация единственной ценности и начинается именно с наведения такого "порядка" в ценностной сфере.

В самом деле, достаточно признать одну ценность основной, а все другие - второ- и третьестепенными, как сразу же возникает возможность оправдания средств целью [...]. А отсюда - один шаг до вседозволенности. И недаром Достоевский с таким пафосом утверждал, что не имеет человек права совершать сделку, в которой за грандиозное здание счастья человечества необходимо уплатить одной слезинкой ребёнка. Эта единственная непролитая слезинка представляет собой ценность, которая стоит НАРЯДУ со счастьем человечества и не может быть принесена ему в жертву. Это - абсолютный ограничитель нашего стремления к абсолютному счастью абсолютно всех.».

Резюмируя эти соображения, Валентина Чеснокова подмечает очередное противоречие. Ведь если человек будет иметь множество различных, но одинаково важных абсолютных ценностей, они, эти ценности будут друг друга ограничивать. И в таком случае человек, реализую одну из них, будет осознавать, что он нарушает другие. При этом будет возникать постоянное чувство вины. Но как же можно будет жить и действовать, постоянно ощущая себя виноватым?

По мнению Валентины Чесноковой, в этом случае включается в действие ещё один механизм, свойственный русскому национальному архетипу, являющийся своего рода производной от «судейского комплекса». Имя этому механизму - смирение.

0



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC